СТРАНИЦЫ САЙТА ПОЭТА АРКАДИЯ ШТЕЙНБЕРГА (1907-1984)

Автобиография ] Стихотворения ] Поэма ] Живопись ] Переводы ] Фотографии ] Голос поэта: Аркадий Штейнберг читает свои стихи ] Воспоминания ] Ответы на некоторые вопросы ] Другие сайты, связанные с именем А.А.Штейнберга ] Обратная связь ] Последнее обновление: 04 июля 2006 01:51 PM ]




В кабинете за чтением. Фото А.Н.Кривомазова, 1980.






АРКАДИЙ ШТЕЙНБЕРГ

1907-1984


К ВЕРХОВЬЯМ

Заметки в стихах


          «...движение реки —
    пена сверху и глубокие течения внизу.
    Но и пена есть выражение сущности!»
           Философские тетради

Всю ночь буксирный катер юркий
С теченьем бился грудь о грудь,
И моторист кидал окурки,
Всю ночь дымя, чтоб не заснуть.
Окурки с маху относило
Назад, к бурлящему винту,
И завихряло, и гасило,
Раструшивая налету.

Окурки мчало по орбите,
Подхлестывая и кружа,
Туда, где чудищем подбитым
На тросе волоклась баржа;
Едва один, метнувшись криво,
Терял на полпути накал,
Как вскоре, после перерыва,
Другой, мерцая, возникал.

Баржа была широкобока
И шла — считай, что порожнем;
Она сидела неглубоко,
Её подразгрузили днем.
Осталась фрахта в брутто-тоннах
На круг — не больше тридцати,
Для получателей районных,
На пристани, в конце пути.

И вместе с грузом на посуде
Остались, тоже до конца,
Попутные, чужие люди:
Две девушки и два юнца,
Угрюмый дядька лет под сорок
И тощий старичок рябой;
Их после разных отговорок
Нестрогий шкипер взял с собой.

Вчера, под вечер, при аврале,
Когда он руки потирал,
Довольный тем, что забирали
Последний пиломатерьял, —
Просители явились разом
К нему, на палубный настил;
Для форсу подразнив отказом,
Добряк-хозяин всех пустил.

Теперь, среди сырого мрака,
Дремали гости на барже...
Одна из девушек, однако,
Как будто выспалась уже.
Во тьме, вслепую ставя ноги,
Замлевшие во время сна,
Полна томленья и тревоги,
Корму покинула она.
Она пробралась правым бортом
Туда, где вахтенный матрос
В брезентовом плаще потёртом
Спиною к брашпилю прирос;
Сперва о времени несмело
Осведомилась, а затем
Сконфузилась и онемела
Не находя уместных тем.

Сквозь тусклый воздух еле-еле
Угадывались берега.
Непроницаемо чернели
Не то кусты, не то стога,
И тени, липкие, как дёготь,
Вставали в близости такой,
Что их, пожалуй, перетрогать
Могла бы девушка рукой.

Там пучеглазые растенья
Ползком тащились рядом с ней,
Дремучие переплетенья
Не то ветвей, не то корней;
Вся полоса береговая,
Вдоль неба, как смолистый дым,
Передвигалась, прикрывая
Одно созвездье за другим.

Матрос в молчании бесстрастном
Смотрел на дымную кайму,
И справа белым, слева красным
Мигали бакены ему;
Роняя чешую цветную,
Огни спускались по реке,
И подступив почти вплотную,
За мысом гасли вдалеке.

Явленьем девушки сторонней.
Был раздосадован речник.
Он отвернул свой нос вороний
И спрятался за воротник;
Брезгливую гримасу скорчив,
Припоминал итог зимы,
Когда он стал неразговорчив,
Досрочно выйдя из тюрьмы.

Февраль вернул ему свободу,
Зато оставил без жены;
Он променял завод на воду,
Пустился в плаванье с весны,
Из рейса в рейс, живёт как может
И за душой не держит зла,
А если червь порою гложет,
Плеснёшь в него — и боль прошла.

В том пароходстве захолустном
Расцвёл его цыганский нрав.
Сроднился он с простором грустным,
С чередованьем переправ.
Река терпенью научила,
Морщины сгладила у глаз;
Сюда он прыгнул, как в бучило,
А получилось — в самый раз.

Река, лоснясь подобно коже,
Среди невидимых полей,
В сравненье с берегами всё же
Была немного посветлей.
На уровне с краями русла
Катила грузная вода,
Густая, как пивное сусло,
Из ниоткуда в никуда.

Однообразно и зловеще
Вода плескалась о борта,
И всхлипы там звучали резче,
Где непроглядней темнота,
Где некто, вымазанный тиной,
Точил похмельную слезу,
Разлатой лапою утиной
За днище уцепясь внизу.

Незваной гостье будто внове
Дышалось воздухом речным, —
Свободным воздухом верховий;
Она взрослела вместе с ним.
В преобразующем размахе
Бескрайней темени глухой
Её сомнения и страхи
Предстали детской чепухой.

Недавней выпускнице минской
В обмен на школьную скамью
Нашёлся угол материнский
На буровой, в лесном краю,
И оказался отчим домом
Тысячезвёздный небосвод
И удивительно знакомым
Язык листвы и здешних вод,

И говор камышовой чащи,
И вздох волны, и скрип досок,
И шёпот пены, уходящей
В несытый илистый песок,
И каждый ствол прибрежной ивы,
И каждый травяной побег,
И этот странный, молчаливый.
Стоящий обок человек.

Буксир тянулся, словно дроги,
Когда поклажа велика,
И дизель, как медведь в берлоге,
Рычал в утробе катерка,
Ворочался, плевал автолом,
Надрывно трясся, как шальной,
И духом выхлопов тяжёлым
Несло по ветру, над волной.

Но пассажирка, привкус газа
Ловя полуоткрытым ртом,
Вбирала воздух до отказа,
Чтоб резко выдохнуть потом.
Ей было сыро и прохладно,
И в поисках струи тепла
Она, принюхиваясь жадно,
На планшир грудью прилегла.

Ей чудились привет и ласка
В сладимом дизельном дымке,
Размякшем приторно и вязко,
Как пастила на языке;
И обгоняя ветер встречный,
Пред нею, по кривой, врасхлёст,
Опять взмывал недолговечный,
Сыпучий рой табачных звёзд.

Соринки, вспыхнув, отгорали,
Как настоящие миры,
Чертя восьмёрки и спирали,
Согласно правилам игры.
Недаром их создатель тоже
Сквозь сон творил свою труху;
И судьбы искр повсюду схожи,
Что нанизу, что наверху.

Весь прочий, пёстрый люд плавучий
Дремал в потёмках, где пришлось.
Вчера их свёл дорожный случай,
А усыпил позднее врозь.
Он их сморил поодиночке,
И каждый человек во сне,
На свой салтык, в своём куточке,
Существовал наедине.

Вторая девушка в сторонке
Лежала, съёжившись в комок.
Подбитый ветром пыльник тонкий
Согрел беднягу, сколько мог.
Бумажной тканью неуклюже
Закутанная с головой,
Хребет — серпом, ступни — кнаружи,
Она казалась неживой.

Но если присмотреться зорче
К помпеянке из Кобеляк,
Окоченелой в смертной корче,
Как заполёванный беляк, —
Её торчащие лопатки,
Обтянутые до кости,
С изнанки подымали складки
Толчками, словно две культи.

Под смятой саржей цвета хаки
Ходили плечи ходуном,
Кишмя кишела жизнь во мраке
Души, раскрепощённой сном.
Как тесто, там взбухало что-то,
Избавленное до утра
От бремени самоотчёта,
И выпирало из нутра.

Девичье, худенькое тело,
Перестрадав за долгий путь,
Теперь немногого хотело:
Свободы,— хоть какой-нибудь!
Свободы плыть к речным верховьям,
Где новосёлы так нужны,
И с туфлями под изголовьем
Свободы спать и видеть сны.
Что снилось ей? — Размолвка с братом?
Базары в южных городах?
Роман с бухгалтером женатым,
Притом в порядочных годах?
И это бегство, и больница,
И вымогатели везде...
Да мало ль что в пути приснится,
Под звёздным небом, на воде.

Неподалёку, на рогоже,
Устроился немолодой,
На молдаванина похожий
Крепыш с трехдневной бородой.
За бочками из-под селёдок
Найдя укромный уголок,
Задрал булыжный подбородок
И навзничь на всю ночь прилёг.

Он выбрал место, где почище,
И вытянулся, как струна,
В своем каляном пиджачище
Из грубошерстного сукна,
И в полудрёме-полуяви
Позёвывал на холоду,
Желтушные глаза уставя
На безымянную звезду.

Всё в этом дядьке кудлобровом
Внушало робость — хоть беги!
И всё на нем казалось новым:
Пуловер, кепка, сапоги.
Багровоскулый, сизощёкий, —
В нем бессарабское вино,
Бараний жир, мясные соки
Скипелись в месиво одно.

На первый взгляд: хитёр, молодчик!
Такой не лезет на рожон.
Десяток сухотарных бочек, —
И ты от ветра сбережён.
В чужом раздолье невесёлом
Ты ждешь волны очередной,
И пахнет лыком и рассолом,
Дунайской дельтою родной.

А ловко бывшего страдальца
Перелопатила судьба,
Снабдила щедрым слоем сальца
На брюхе и поверх горба,
Вернула стати остальные,
Как соль, сыпнула седину
И зубы вставила стальные
Заместо выпавших в плену.

Теперь за отжитое горе
Он под расчёт вознаграждён,
Работает в заготконторе
И словно сызнова рождён,
Завёл семью, ничуть не хуже,
Чем в Измаиле, до войны:
Жена души не чает в муже,
И девочки с отцом нежны.
Д а разве это он, тот самый,
Острупленный, почти мертвец,
Дрожавший близ отхожей ямы
У грудки тлеющих дровец?
Шматок стервятины лошажьей
Ногою, как футбольный мяч,
Ему поддал охранник ражий,
Смешливый, розовый лохмач.

В ту пору молодым и старым
Была огулом — грош цена,
И смерть, как воздух, шла задаром:
Прилёг на глину — и хана.
И он лежал на глине скользкой,
Клыками бурыми стуча,
В загаженной шинели польской
С чужого, мёртвого плеча.

Не доброта, не стыд, не жалость
Руководили лохмачом,
Швырнувшим жизнь ему, как малость,
Как дар, который нипочём.
Ведь мог баварец яснолобый,
Не из жестокости — отнюдь! —
А просто так, без всякой злобы,
По шелудивому пальнуть.

А вот не выстрелил — от лени,
Опустошающей сердца;
Напротив, кинул жадной тени
Лоскут смердящего мясца.
Как позабыть о той конине,
Когда весь мир гнильем пропах
И страшный смак ее поныне
На языке и на губах?

Плывёт к верховьям бывший пленник,
Покачиваясь на волне,
Везёт в портфеле кучу денег,
Подарки детям и жене.
А стоит ли рождаться дважды
С одной душою на двоих
И в новой жизни помнить каждый
Из предыдущих дней твоих?

Тебе воздали за потери,
С лихвою оплатив счета,
Восстановили в полной мере,
Но не вернули ни черта.
Уж как тебя ни приодели,
Сперва до нитки обобрав,
Ветхозаветный спор на деле
Ты проиграл, хотя и прав.

Тогда, в дому благословенном,
Что нам достроить не дано,
Всё было зыбким и мгновенным,
Неуловимым, как в кино.
Но был какой-то праздник ранний
В коротких вспышках прежних дней,
И прежняя жена желанней,
И дочка прежняя нежней.

Не сохранилось даже снимка
Того ребёнка, той жены,
Лишь ноет память-нелюдимка,
Мы притерпеться к ней должны,
Нам надо жить в суровом мире,
Где жизнь — река и смерть — река,
И мглистой ночью, на буксире,
К верховьям плыть издалека.

А катер по бугристым водам
Волок тяжёлую баржу,
С её хозяйством и народом,
К назначенному рубежу.
Опять прерывисто летели,
Светясь во тьме глухонемой,
Витки латунной канители
И пропадали за кормой.

Ночной курильщик был незримым;
Он машинально, чтоб не спать,
Затягивался горьким дымом,
Швырял окурок и опять,
Упрятанный в кабине жаркой,
Лицом к лицу с самим собой,
Из пачки, пахнущей соляркой,
Наощупь извлекал «Прибой».

Мосластый, рыжий, длиннорукий,
Облокотившись о штурвал,
Созвездья он гасил от скуки
И вновь от скуки создавал,
Глядел с ленивою тоскою
Туда, сквозь толстое стекло,
Где время, наряду с рекою,
Навстречу медленно текло.

Где уходили невозвратно
В пространство позади баржи
Бесформенные комья, пятна,
Сращенья, спайки и тяжи,
И намечалась, проступая
На стыке неба и земли,
Зубчатая стена слепая,
Не то вблизи, не то вдали.

Как знать,— авось, тропою грязной,
Вдоль берега, за лозняком,
Другой детина несуразный
К верховьям держит путь пешком,
Бредёт походкой осторожной,
Ступни волочит, как по льду,
И стёжку палкою дорожной
Ощупывает на ходу.

Такой же рыжий и костлявый,
Как тот курильщик-рулевой,
Он топчет луговые травы,
Шуршит в ольшанике листвой,
И острекавшись о крапиву,
Напропалую, в темноте,
По невысокому обрыву
Съезжает вниз на животе.

Он, руки распластав, как ласты,
Ничком ложится на пески
И разевает рот щелястый,
Лакая прямо из реки;
И верно, нет напитка слаще,
Чем эта чёрная вода,
Где золотинкой завалящей
Блестит безвестная звезда.

Сейчас, быть может, на пригорке
Уселся поздний пешеход
И на цигарку из махорки
Пустил клочок письма в расход;
Берёг его, таскал в кармане,
И наконец пора пришла,
Здесь, над водой, средь глухомани
Избавиться от барахла.

Он спрятал спичку меж ладоней,
Но шквальный ветер, прямо в лоб,
Вовсю дохнул еще студёней
И пламя слабое соскрёб.
Ну что ж, помедлим полминутки
На здешних берегах пустых,
Дадим поблажку самокрутке,
Покуда ветер не утих!

Как знать, — быть может, на покатом
Бечевнике остановясь,
Он стал по-княжески богатым,
С минувшим расторгая связь?
И счастлив потому впервые,
Что на сто вёрст наверняка
Одни кусты береговые
И ни души средь лозняка?

А сам он есть ли, этот странник?
Быть может, из ветвей и пней
Его слепил густой ольшаник
Игрой обманчивых теней?
И там лишь чучело у плёса,
С пучком травы взамен лица,
Носастый сук, торчащий косо,
Да ствол сухого деревца?

Но кто б ни оседлал пригорок
В кустах, нависших над водой, —
Бобыль бродячий или морок.
Принявший только вид людской, —
Он дико зыркнул исподлобья
На раскосмаченный мысок,
Где тоже скрючились подобья
Людей, присевших на песок.

Ему послышалась оттуда
Мотора дробная возня,
И вдруг возникли, словно чудо,
Два белых топовых огня.
Они вполдерева скользили
Над пляской хлябей водяных
По направлению к верзиле,
С бугра глазевшему на них.

Когда огни подплыли ближе
К прибрежной каменной гряде, —
Две тени, словно сгустки жижи,
Обрисовались на воде,
Бортами темень раздвигая;
Одна поменьше, а за ней
Скирдоподобная — другая,
Гораздо шире и грузней.

Среди ночной неразберихи
Послушалось: — Агу... агу...
Нежданный звук, настолько тихий,
Что человек на берегу,
Наставя ухо, плач ребячий
Не сразу даже распознал:
Неужто шлёт попутчик младший
Ему приветственный сигнал?

И жёлтый, словно глаз совиный,
Внезапно вспыхнул перед ним
Прямоугольник с крестовиной,
Прикрытой ситчиком сквозным;
И как на маленьком экране,
Полупрозрачном, как слюда,
Затанцевала тень на ткани —
Туда-сюда, туда-сюда...

А вправду ли во мраке этом,
Прохожим людям напоказ,
Окошко с женским силуэтом
Светилось, как совиный глаз?
А может, здесь и не бывало
Таких окошек триста лет,
И вообще не проплывала
Баржа за катером вослед?

Знать, померещились бродяге,
Не то в бреду, не то во сне,
Суда на гребнях темной влаги
И детский плач и тень в окне.
Зачем ему чужой ребенок
И баба неизвестно чья?
Зачем увиденный спросонок
Дешёвый рай для дурачья?

Каких бы ни было хороших, —
Нехай к верховьям их везут,
Во мгле, меж берегов заросших,
Под небом чёрным, как мазут.
Проехали — и слава Богу!
Тебе шататься не впервой;
Ты отдохнул. Пора в дорогу,
И долог путь до буровой.

Нашарив мочковатый корень
В сплошных узлах и желваках
И прочный, как железный шкворень,
Он подтянулся на руках,
На бровку навалился грудью,
Осилил кручу и привстал,
И, словно радуясь безлюдью,
В четыре пальца засвистал.

И в чащах, по холмам лесистым,
По обе стороны реки,
Откликнулись нестройным свистом
Другие братья-ходоки.
Заправив призрачные пальцы
В несуществующие рты,
Ему такие же скитальцы
Ответили из темноты.

Вот, наконец, на дальних склонах,
Вломившись грубо в березняк,
Последний из бродяг бессонных
Собрату свистом подал знак.
Тогда ночной ходок досужий
Скривил в ухмылке узкий рот.
С приподнятой губой верблюжьей
И снова зашагал вперед.

А где-то там, в бездонной шири,
Тащил прилежный катерок
Баржу к верховьям на буксире —
Он отрабатывал урок.
Неприхотливый, недреманный,
Силёнки скудные напряг,
Взбираясь по реке туманной
Меж перекатов и коряг.

Пока он выгребал устало,
Барахтаясь на быстрине, —
Едва приметно рассветало;
Уже по капелькам, извне,
Сквозь твердь просачивался туго
Знобящий выпот ледяной,
И становилась вся округа
Из края в край совсем иной.

Меж зарослей кувшинок сонных,
Где сумрак был ещё глубок,
Тайком проклюнулся в затонах,
Налёт, похожий на грибок.
Он влажною чертою свежей
От суши воду отделил,
Обвёл границы побережий
Размытым очерком белил.

И небо в дырах и плешинах
Мерцало волчьей сединой,
Среди осин суховершинных
И пестряди берестяной;
Поисчезали звёзды вскоре,
И над землёю лишь одна,
Как соляной кристалл в растворе,
Ещё отчетливо видна.

Всё изменилось: воздух, воды,
В заливах спящая куга,
Холмов хохлатые обводы,
Поля, поёмные луга,
Морщинистая рябь на стрежне,
Кипящий след из-под винта,
И катерок уже не прежний,
Да и баржа уже не та.

И люди кажутся иными
На отрезвляющем свету;
Стряслось под утро что-то с ними,
И дольше спать невмоготу.
А что стряслось? Какая сила,
Во имя блага или зла,
Заботой лица исказила,
Тела тревожно напрягла?

И снова жизнь!
Зачем ей надо
Навязываться нам в родню?
И снова муки перепада
От ночи к суетному дню,
И снова тот же выбор лживый,
Когда другого нет пути,
И мы должны, пока мы живы,
К верховьям исподволь ползти.

Мы рады бы, закинув локоть,
Во сне похрапывать и впредь,
Пускать слюну, губами чмокать,
Себя своим дыханьем греть.
Но разве солнце нам позволит
Хоть нынче отоспаться всласть?
Малейший лучик злобно колет
И норовит в зрачок попасть.

Нам пробудиться нету мочи,
Самим, без внешнего толчка,
И каждый на исходе ночи
Изображает новичка,
И ослеплённые до боли,
Не понимая ни аза,
Мы открываем поневоле
Осоловелые глаза,

И смотрим, сколько хватит зренья,
На возвращённый рай земной,
Как первый день миротворенья,
Встречая день очередной;
Мы, словно дети, утром ранним
Опять глядим по сторонам
И ни разочка не вспомянем
О ночи, предстоящей нам.

Тем часом дедуган щербатый
Зашевелился на корме,
Стянул треух с торчащей ватой,
Нашарил кое-что в суме,
Добыл чекушку, соль в тряпичке,
Яйцо, головку чеснока,
Перекрестился по привычке
И стал сосать из пузырька.

Он четвертинку, шлёпнув с тылу,
Направил горлышком к себе,
А донцем — к тусклому светилу,
Подобно зрительной трубе;
Когтистой лапою барсучьей
Задрал посудину торчком
И потянул напиток жгучий,
Забулькал острым кадыком.

Он пил, блаженно щуря веки
И набок нос перекосив,
Как вдруг вдали заслышал некий
Не то приказ, не то призыв.
Бог весть откуда, с тёмной суши,
Застигнув, как всегда, врасплох,
Донесся вещий вопль петуший —
Прокукарекал и заглох.

За ним вдогон — другой да третий,
Четвёртый, пятый и шестой,
Повтором хриплых междометий
Окликнули простор пустой.
Но дед невозмутимо сплюнул,
Рукой провел по бороде,
В суму порожний шкалик сунул
И важно приступил к еде.

Опять в родном краю медвежьем
Он поутру, как старожил,
Вслед уходящим побережьям
Скучливо глазками скользил,
Закусывал лепёшкой пресной,
Под бок подсунув кожушок,
И облик местности окрестной
В нем любопытства не разжёг.

Видать хозяина! Ещё бы —
Он здесь родился, здесь помрёт
И превзошёл свои трущобы
Насквозь, как свой же огород,
Как собственный домишко валкий,
Где он, природный костоправ,
Хранит у потолочной балки
Пучки сухих целебных трав.

Кто он в действительности? Разве
Узнаешь по глазам судьбу,
По согнутой спине, по язве
На костяном, лощёном лбу,
По рыбьим челюстям беззубым
За провалившейся щекой,
По многочисленным и грубым
Приметам старости людской?

Никто присяжным земледельцем
Сморчка бы этого не счёл;
Ему, с таким убогим тельцем,
Сидеть бы только возле пчел.
Подобным недоноскам хилым
Не по плечу крестьянский труд,
А что взаправду им по силам —
Лишь после смерти разберут.

Наверно, он тайком скорняжил,
Лечил скотину и людей,
Едва беды себе не нажил
Как деревенский чародей,
Наверно, в нарушенье правил,
На речке и в лесу грешил,
Сетишки потихоньку ставил,
Силками рябчиков душил.

Хромой сыздетства, щуплый, мелкий,
Солдатчины не отбывал,
С германцем не был в перестрелке,
В гражданскую не воевал.
Весь мир за семь десятилетий
Трясли подземные толчки,
А он украдкой ставил сети
И настораживал силки.

Он числился в колхозе хворым;
К нему уже который год
Не приступали с разговором
По части полевых работ.
Его оставили в покое
Навек, бессрочно, до конца,
И положение такое
Устраивало хитреца.

Хоть он давненько стал скупенек,
Ловил, маклачил под шумок,
Но никогда заметных денег
В кубышке прикопить не мог.
Он трижды начинал сначала,
Но провидение само
Неотвратимо превращало
Его сокровище в дерьмо.

Так прозябал он — очень ровно, —
Бездетен, холост, одинок,
И жизнь его минула, словно
Вчерашний пасмурный денек,
Приблизилась к заветной грани
И завершала путь прямой,
Не предъявляя оправданий
Ни людям, ни себе самой.

Но эта жизнь была не хуже
Любой другой; она была
Мелькнувшей в темноте и стуже
Частицей света и тепла.
Чего же требовать иного
В последний из прощальных дней?
Какая, в сущности, основа
Упрёков, обращенных к ней?

Кто спросит у неё ответа
В конце дороги, у черты,
Что, мол, за то-то и за это
С людьми не расплатилась ты?
Она ни в чем не виновата
И ни полушки не должна;
Одна-единственная плата
За жизнь — всегда сама она.

А дед, стараясь поисправней
Огрызки уложить в суму,
Не чаял, что петух недавний
Отходную пропел ему,
Что смерть идет за ним по следу,
Что он лепёшек не доест,
Сойдёт на пристани к обеду
И разочтётся за проезд.

Река дышала млечным паром.
Туман поречье обволок.
На каждом прутике поджаром
Курчавился белесый клок.
Тянулись перистые пряди,
Развешанные по кустам,
И припадали к водной глади,
Чтоб смутно повториться там.
Игра волшебной светотени
Как бы в движенье привела
Все разновидности растений, —
От суковатого ствола
До стрелки травяного стебля,
От злаков до столетних ив,
Их очертания колебля
И заново перекроив.

Магическое покрывало
Легло, как лак на полотно;
Оно подробности сливало
В одно текучее пятно,
И расчленённый облик мнимый
Природы вмиг, во весь объём,
Явился — цельный, неделимый,
В единстве истинном своём.

Туман пузырился, как дрожжи,
И, превращаясь в облака,
Порывисто, минутой позже,
Взмывал над гривой тростника,
И в дымном куреве мелькая,
Баржа по воздуху плыла,
Как будто сила колдовская
Её внезапно подняла.

В пролете от гальюна к рубке,
Где вдоль шнуров прикреплены
Пеленки, распашонки, юбки,
Тельняшки, простыни, штаны,
У свалки стланей деревянных,
За провисающим бельём,
Два парня на бушлатах рваных
В обнимку улеглись вдвоём.

Все люди — поневоле братья.
Чем неприютнее вокруг,
Тем крепче братские объятья
На скудном ложе из дерюг.
Любой родни тебе дороже
Твой побратим, попутчик твой,
С тобой деливший это ложе
Студёной ранью ветровой.

Таким и был холодноватым
Ночлег, особенно к утру,
Но тем не менее ребятам
Пришелся явно по нутру.
Они друг друга согревали
По-братски и храпели в лад,
Хотя их братьями едва ли
Признали бы, на первый взгляд.

Здесь две различные породы
Представлены для образца:
Один — курносый, безбородый,
С густым румянцем в пол-лица,
Другой — апостольской щетиной
До глаз неряшливо оброс
И в небосвод уставил длинный
Ассиро-вавилонский нос.
Обоим, с виду, несомненно,
Не больше, чем по двадцать лет;
Один — похожий на спортсмена,
Другой — худущий, как скелет,
Один — щекастый, белокожий
Приземистый сибирячок,
Другой — смугляк с цыганской рожей
И вмятинами вместо щек.

Ровесники, вдобавок — тёзки,
Два отпрыска одной земли,
На эти палубные доски
Случайно рядом прилегли.
Своя, особенная проба
У каждого из двух ребят,
А между тем — заснули оба
И одинаково храпят.

Итак, пред нами два Ивана:
Общественник и нелюдим;
Но предпочтенье, как ни странно
Мы никому не отдадим.
Обоим выпал жребий трудный,
А для отца его сыны,
И добродетельный, и блудный,
Не по достоинствам равны.

Один Иван — из лучших лучший,
Любимец множества друзей,
Другой — мечтатель невезучий,
Чудак, растяпа, ротозей,
Один учился на пятёрки
И дни, и ночи напролёт.
Другой — помешанный на Лорке
Косноязычный виршеплёт.

Один Иван — и впрямь царевич,
Другой — по паспорту Иван,
Но не царевич, а Гуревич,
Из юго-западных славян.
У одного Ивана в Омске
Дядья да тётки, мать-вдова,
Другой — воспитанник детдомский.
Иван, не помнящий родства.

Один дружинником толковым
Считался, видимо, не зря,
Другой не ладил с участковым
И был, по правде говоря,
Неисправимым тунеядцем,
Стихами заполнял тетрадь,
Работал редко и с прохладцем,
Предпочитая загорать.

Лежат в обнимку парни эти,
Вдвоём — хороший и дурной;
Что делать! — оба наши дети,
Два отпрыска земли одной.
И как ни осуждай сурово,
Но все-таки наверняка
Нам жальче мальчика второго,
Того Ивана-дурака.
Беспомощный, жердеобразный,
Лунатик, лодырь, скоморох,
Наш блудный сын, гуляка праздный,
Не так уж безнадежно плох.
Он всюду вносит беспорядок.
Не зная — в чём его вина?
Но сахар без него не сладок,
Соль без него не солона.

Взгляните на его босые,
Одутловатые ступни,
Измерившие пол-России,
Опухшие от беготни!
Взгляните на его лодыжки
В сплошных расчёсах кровяных,
Прислушайтесь к его одышке —
Точь-в-точь — у лёгочных больных!

Ведь каждый вдох его и выдох,
Без слов, как детский плач навзрыд,
О незаслуженных обидах,
Захлёбываясь, говорит.
Как будто хлещет из гортани,
Кипит и пенится во рту
Поток библейских причитаний
И тут же глохнет на свету.

Чего он ищет одурело
И чем когда-нибудь воздаст?
Какая вера в нем созрела.
Стремясь прорвать последний пласт?
Ни смысла, ни особой чести
В его нелепом мятеже,
Но он плывет, с другими вместе,
К верховьям, на одной барже.

Однако стихотворец тощий,
Как заяц, давший стрекача,
Понятнее для нас и проще
Академиста-омича.
Поэт в таёжный край пустынный
Удрал, спасаясь от суда,
Но вследствие какой причины
Студент пожаловал сюда?

Зачем передовик ретивый,
Их факультетских воротил,
Ценой блестящей перспективы
Проезд к верховьям оплатил?
Что побудить могло такого
Удачника сглупить вдвойне,
Завербовавшись бестолково
По объявленью на стене?

Возможно, этому решенью
Давно предшествовал наход
Подспудной страсти к разрушенью,
Которая из года в год
Накапливается как некий
Неощутительный недуг,
Способный в каждом человеке
Опасно обостриться вдруг.
Тогда становится постылым
Наш дом и даже воздух в нем,
И труд привычный не по силам,
И не по силам день за днем
Существовать в кругу счастливом
Преуспевающей родни
И медлить с неизбежным взрывом:
Он грянет — сколько ни тяни!

И мы негаданно-нежданно
Простившись, — лишь бы поскорей!
Уходим, не допив стакана,
От наших жён и матерей,
Отваливаем от причала.
Чтоб наконец-то, налегке,
Попробовать опять сначала
К верховьям двинуть по реке.

А может, было всё иначе,
И скрытая причина в том,
Что курсовой комсорг бродячий
Решил покинуть отчий дом
И, зубы стиснув, плыть к верховьям
Затем, что справиться не мог
С типично-русским нездоровьем
И стушевался под шумок.

Порой овладевает нами
Самосожженческая хворь;
Она похожа временами
На скарлатину или корь
И подбирается украдкой,
Сопровождаясь по ночам
Загадочною лихорадкой,
Не поддающейся врачам.

Лежишь ничком на раскладушке,
Не задремав ни на часок,
От жёсткой, словно жесть, подушки
Раскалывается висок,
Но ты, хоть бейся, как в падучей.
Хоть притворяйся и хитри,—
Не успокоишь зуд пекучий,
Тебя язвящий изнутри.

Коль ты уверовал сыздетства,
Что все дозволено в борьбе,
А цель оправдывает средства, —
Валяй же, примени к себе
Ярмо двусмысленной доктрины
И безоглядно сам прими
Служения устав старинный,
Чтоб отчитаться пред людьми.

Ты должен правды гнёт жестокий
Изведать на своем горбу
И отыскать ее истоки,
Пока не вылетел в трубу.
В противном случае едва ли
Душевный обретешь покой,
Не потрудясь — как нам певали —
Своею собственной рукой.
Возможно, так, возможно, этак, —
И странствующий сибиряк
Не взбунтовавшийся подлеток,
Не правдолюбец, не добряк,
А бедный петушок влюблённый,
Покинувший родной насест,
Чтоб от любви неразделенной
Бежать в пустыню здешних мест.

Еще силён крылатый лучник
И нас тиранит поделом, —
Соединитель и разлучник,
Неутомимый судьболом!
Конечно, испытал не всякий
Его губительную власть,
Но почему бы забияке
В число подранков не попасть?

Подранок или не подранок,
Но он, забравшись на корму,
Плывёт к верховьям спозаранок;
Не всё равно ли — почему?
Какой бы повод подходящий
Ни выбрал бывший коновод,
Но бодрствующий или спящий, —
Не сомневайтесь — он плывёт.

На протяженье летних суток,
Предвестником погожих дней
Бывает краткий промежуток,
Когда заря уже бледней,
А солнце греть ещё не в силах
И может лишь блеснуть в росе,
Коснуться капелек застылых
И высветлить мгновенно все.

Как призрак звёзд минувшей ночи,
Мерцают влажные огни;
Чуть жарче солнце, чуть жесточе —
И улетучатся они.
Но не вступил еще кудрявый,
Беспечный день в свои права,
Пока подобьем звёздной славы
Одеты камни и трава.

Непрочен этот блеск, недолог,
Но время есть ещё, пока
Росой обрызганный посёлок
Сплывает к нам из-за мыска,
Пока распяленные сети
На кольях и жердях оград
В косом, еще прохладном свете
Дрожащим бисером искрят.

Как будто листья, ветки, сучья
Густой ольхи береговой
Икра судачья или щучья
Покрыла радужной плевой.
Как будто мотылёк залетный
На стрелолист и водокрас,
На веющий тростник бесплотный
Пыльцу алмазную отряс...
1963-1967









В начало

                                                                              Ранее                                                                                 

Далее


Cтраницы в Интернете о поэтах и их творчестве, созданные этим разработчиком:

Музей Арсения Тарковского в Интернете ] Музей Аркадия Штейнберга в Интернете ] Поэт и переводчик Семен Липкин ] Поэт и переводчик Александр Ревич ] Поэт Григорий Корин ] Поэт Владимир Мощенко ] Поэтесса Любовь Якушева ]

Требуйте в библиотеках наши деловые, компьютерные и литературные журналы: СОВРЕМЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ ] МАРКЕТИНГ УСПЕХА ] ЭКОНОМИКА XXI ВЕКА ] УПРАВЛЕНИЕ БИЗНЕСОМ ] НОУ-ХАУ БИЗНЕСА ] БИЗНЕС-КОМАНДА И ЕЕ ЛИДЕР ] КОМПЬЮТЕРЫ В УЧЕБНОМ ПРОЦЕССЕ ] КОМПЬЮТЕРНАЯ ХРОНИКА ] ДЕЛОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ ] БИЗНЕС.ПРИБЫЛЬ.ПРАВО ] БЫСТРАЯ ПРОДАЖА ] РЫНОК.ФИНАНСЫ.КООПЕРАЦИЯ ] СЕКРЕТНЫЕ РЕЦЕПТЫ МИЛЛИОНЕРОВ ] УПРАВЛЕНИЕ ИЗМЕНЕНИЕМ ] АНТОЛОГИЯ МИРОВОЙ ПОЭЗИИ ]


ООО "Интерсоциоинформ"