СТРАНИЦЫ САЙТА ПОЭТА АРКАДИЯ ШТЕЙНБЕРГА (1907-1984)

Автобиография ] Стихотворения ] Поэма ] Живопись ] Переводы ] Фотографии ] Голос поэта: Аркадий Штейнберг читает свои стихи ] Воспоминания ] Ответы на некоторые вопросы ] Другие сайты, связанные с именем А.А.Штейнберга ] Обратная связь ] Последнее обновление: 6 апреля 2008 01:51 PM ]


С любимым котом. Фото А.Н.Кривомазова, 1980.





АРКАДИЙ ШТЕЙНБЕРГ

1907-1984



СТИХОТВОРЕНИЯ


ВТОРАЯ ДОРОГА


* * *
Когда, под красною чертою,
Гласит невзрачное число,
Как, в сущности, я мало стою
И, если уж на то пошло,
Как я немного стоить буду,
В чертополох преобразясь
Иль попросту в земную грязь,
Распределённую повсюду, —
Люблю трепещущую гать
Стелить сквозь топкое забвенье
И отгоревшее мгновенье
Хоть на мгновенье зажигать!
Люблю и почитаю счастьем
Ночами странствовать в былом,
С кладоискательским пристрастьем
Перебирая пыльный лом;
Как самобытный археолог,
Люблю случайно, по пути,
Подняв бесформенный осколок,
Свою же клинопись найти;
И вопреки природе строгой,
Назло стремительным годам,
Люблю возвратною дорогой
Шагать по собственным следам!

Но я клянусь последним вздохом,
Что наяву или во сне
Я обращаюсь к этим крохам,
Оставленным на память мне,
Не ради жизни или смерти,
Не ради друга и жены,
Не для тщеславия, поверьте,
Они так часто мне нужны!

Нет, не свиданий пламень зыбкий,
Не блеск покорных женских глаз, —
Одни утраты и ошибки
Я вспоминаю всякий раз.
И мне вовек не перепрыгнуть
Малейший промах и пробел,
Всё то, что я хотел воздвигнуть,
Но не сумел и не успел.
Я вспоминаю камень каждый,
Лежавший на пути моём,
И пересохший водоём,
И жар неутолённой жажды.
Когда меня берет тоска,
Я исчисляю в днях минувших
Одних бекасов ускользнувших
И щук, сорвавшихся с крючка,
Морщины горя, слезы боли,
Изнеможения неволи
И тысячи других вещей...

Тогда струится горячей,
По-молодому, по-былому,
Моя стареющая кровь,
И отдаваясь чувству злому,
Я счастлив, я страдаю вновь —
Тем вечным счастьем, тем страданьем,
Перед которым все мертво,
Страданьем, ставшим оправданьем
Существованья моего.
27 сентября 1940

* * *
Я видел Море Чёрное во сне,
Как сирота под старость видит маму.
Оно большой рекой приснилось мне,
Похожей на Печору или Каму.

Вдоль берегов распаханной земли,
Влеклась вода, краями небо тронув,
И жёлтые и белые цвели
Кувшинки на поверхности затонов.

Но это было море предо мной,
Зажатое меж берегов покатых!
Знакомый запах — йодный, смоляной,
Шёл от него; и паруса в заплатах, —

Лохмотья нищей юности моей, —
Бросая вызов сумраку ночному,
Средь укрощённых временем зыбей,
Ловили ветер так не по-речному!

И каждый вздох, и каждая волна
Утраченное сердце воплощали;
И все равно — пресна иль солона,
Но эта влага, полная печали,

Воистину была водой морской,
Вернувшейся к истокам отдаленным,
Чтобы присниться мне большой рекой,
Полузабытым, материнским лоном.
1935

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ
1
Идёт купаться портовой рабочий,
Расстёгивает куртку на ходу.
Тем временем вода теплеет к ночи,
И трубы спорят в городском саду.

Вода стара. Бесчисленные зори,
Как сгустки крови, запеклись на ней,
И мутный сбитень, полный инфузорий,
Становится с годами солоней.

И нет ему ни края, ни предела.
И зря маяк моргает вдалеке. —
Всё стёрлось: берег, жилистое тело,
Замасленная роба на песке.

Высоко в небо вымахнули сосны,
Уходят музыканты на покой,
И леденящий отсвет купоросный
Играет на поверхности морской.
2
Я, как слепец, иду на ощупь к цели,
Я чую звуки, осязаю цвет,
Но вечно лжёт искусство...
Неужели
Для внешней жизни воплощенья нет?

И всё, что мне являет ночь немая,
О чём бормочут суша и вода,
Я буду чувствовать, не понимая,
Любить всегда, но ведать — никогда?
1936 (?)

АВТОБУС МЕСТНОГО ЗНАЧЕНЬЯ
По равнине, по холмам зелёным,
Где в объезд, а где и напрямик,
Паруся брезентом запылённым,
Катится трехтонный грузовик.

Не гнушаясь рытвинами, грязью,
Дважды в сутки сделав рейс двойной,
Служит он благонадёжной связью
С нашей захолустной стороной.
Кое-кто из жителей бывалых,
Крепкую деньгу притормозя,
Ездит на попутных самосвалах,
Где подчас и усидеть нельзя.

Выбелив зады суперфосфатом,
Мается расчётливый народ,
А водитель с видом виноватым
С них калым положенный берет.

Бодрые, выносливые тётки,
Странствуя пешком издалека,
На пятёрку изобьют подмётки,
Лишь бы рубль не вынуть из платка.

А забравшись по колена в слякоть,
Что и впрямь не провернёшь ногой,
Начинают меж собой калякать,
Говорят: автобус дорогой!

Он взаправду нам сегодня дорог
За свою исправную езду.
Безотказно, ровно в восемь сорок,
Крытая машина на ходу.

Древним трактом, где когда-то брички
С почтою тащились вдоль канав,
Он спешит к столичной электричке,
Расписанье точно подогнав.

Подбирает седоков с громоздким,
Жёстким или мягким багажом,
«Голосующих» по перекрёсткам
И в своём районе и в чужом.

Возит спиннингистов безымянных.
Грезящих о щуках наяву,
Молодых учительниц румяных,
Молча вспоминающих Москву,

Сдержанных инструкторов райкома,
Демобилизованных солдат,
Полеводов, чьё лицо знакомо
Всем, кто за газетами следят,

Тех же бодрых тётек неуклюжих,
У которых счёта нет узлам,
Рядовых колхозников досужих,
Едущих по собственным делам,

Ревизоров облпотребсоюза,
Дачников с детьми и без детей,
Пассажиров с грузом и без груза,
Всяких седоков, любых мастей.

Стоит ли тревожить их вопросом:
Кто таков, откуда и куда?
Мы дорожный люд по папиросам
Сами распознаем без труда.

И когда из центра или главка
Следует солидный человек,
Нам его, нагляднее, чем справка,
Выдает начальственный «Казбек».

Если тлеет «Спорт» или «Ракета»
И дешёвый дым плывёт волной,
Можно быть уверенным, что это
Местный обитатель, коренной.

Дачники нередко курят трубку,
Областные гости — «Беломор»,
Деды-берендеи — полукрупку
И берут соседей на измор.

Впрочем, пассажиры, большей частью
Все знакомы, чуть ли не родня!
Завалив машину разной снастью,
Тиская друг друга и тесня,

Меж собой ведут, без огорченья,
Разговор на тридцать верст длиной,
И автобус местного значенья
Кажется беседкой подвижной.

Только самовара не хватает
Да варенья нескольких сортов,
Да сирень, грустя, не отцветает
На ветвях запущенных кустов.

Лишь свистят подвёрнутые складки
Ткани, что на случай сберегла
Строгую расцветку плащ-палатки,
Прочность орудийного чехла.

И мелькают в прорезях брезента
Изгороди, рощи и сады,
Влажная, лазоревая лента
То и дело блещущей воды.

Печи, сплошь заросшие крапивой,
От военных, памятных времён,
Столбик со звездой неприхотливой,
Где испанец-летчик погребён.

Бывший храм, где над ревущим горном
Кузнецы колхозные мудрят,
И канистры с топливом моторным,
Средь крестов уставленные в ряд.

И везде протянутые ныне,
Между ферм провисшие дугой,
Провода высоковольтных линий
С дремлющей, угрюмой пустельгой.

И опять берёзовые чащи,
Пастбища да пашни с двух сторон,
Среднерусский, мирный, работящий,
Наш сельскохозяйственный район.

Нет, вовеки не был путь наш гладок,
И видать, ему не вышел срок!
Чуть подросший пух лесопосадок
Не всегда светился у дорог.
Не всегда на строящейся школе
Так свежо краснели кирпичи,
Не всегда за дальней ригой, в поле,
Тракторы гудели, как хрущи.

Не всегда мы ездили на дачи,
Окуней ловили не всегда,
И высоковольтной передачи
Не было недавно и следа.

Этот край был отвоёван силой
У неумолимого врага.
Не одною братскою могилой
Выкуплены рощи и луга.

Тою же дорогою изрытой,
Мимо горки, где теперь совхоз,
Грузовик, таким же тентом крытый,
Седоков бесплатных так же вез.

Не один из них, вздохнув украдкой,
Шёл навстречу фронтовой судьбе...
В непогодь осколки под лопаткой
Всё ж напоминают о себе.

И червей копая для рыбалки,
Мальчики на берегу реки
До сих пор находят в старой свалке
Ржавые нацистские значки.

Рвись, как флаг, брезентовая дверца!
Нам покоя не было и нет,
И стучит в кармане, против сердца,
Старенький, военный мой билет.

Мы своих друзей, без исключенья,
С вековым, нелёгким их добром,
В наш автобус местного значенья
По пути исправно подберём.

Отведём места семейным людям,
Шустрым ребятишкам-шалунам,
Никого ошибкой не забудем,
Всех возьмём, кто руку поднял к нам:

Пожилого смуглого поэта
С искрами в небритой бороде.
Чудака, который, что ни лето,
Удочками хлещет по воде,

Хитроглазых дедов с кладью жёсткой,
Отслуживших три войны подряд,
Хмурых тётек, выкормивших соской
Поколенье нынешних солдат.

Пусть же никогда в прибрежной гальке
Мальчики найти не смогут впредь
Стертые заморские медальки,
Где уже гербов не рассмотреть!
Пусть он мчится дальше, наш автобус,
По дороге скатами пыля,
А под ним, кругла, как школьный глобус,
Оборачивается земля!
1954

РОДНИК
Молчит разгон степей ковыльных;
Лишь ходока усталый шаг
Вздымает рой кобылок пыльных,
Перелетающих большак.

И травы сумеркам не рады,
Метёлки сохлые клоня,
И дышит ночь взамен прохлады
Ожесточённым зноем дня.

Но, как дитя в утробе тесной,
Толкаясь в каждый уголок,
Туда, где путь её безвестный
По древним трещинам пролёг,

Сбегая в тайные долины,
Вода подспудная течёт
По руслу из девонской глины
Вдоль кристаллических пород.

Подобно кровеносной сети,
Ветвя по тьме тропу свою,
Она влечёт сквозь щели эти
Неистощимую струю.

К сухим кустам, к дубраве чёрной,
К корням изжаждавшихся трав
Подходит лимфой животворной,
Всю соль земли в себя вобрав.

И если нам порою страдной
Невмочь сносить полдневный гнёт,
Её целебный вздох отрадный
Нет-нет из глубины пахнёт.
1950-е

КАНУН ПОЛОВОДЬЯ
Как праздник, встречая весну
И радуясь паводку снова,
Люблю я примету одну
Прихода его потайного,
Когда заснежённые льды
На вид по-крещенски тверды,
Зима ещё в силе и здравье
И кажется вечным бесправье
Уже потеплевшей воды;
И тут же, в семейном кругу,
У прорубей спорят вороны,
С рассвета на грязном снегу
Оттиснув свои вавилоны.
Но время от времени, вдруг,
Расторгнув зарок полюбовный,
Над поймой разносится звук,
Похожий на скрежет зубовный.
Порой на широких просторах
Слышны и сопенье, и шорох.
Как будто невидимый зверь
Когтями царапает дверь.
А это вода подо льдом
Вспухает, как плазма живая,
К весеннему солнцу с трудом
Дорогу себе пробивая,
И тычется скользкой спиной,
Закраин ища и продушин,
Везде, где бетон ледяной
Хотя бы немного нарушен.
Она выпирает из лунок,
Смывая печатный рисунок
Библейских вороньих письмён,
Которыми снег заклеймён,
И рвётся из каждой дыры,
Как будто из клетки тюремной,
Сойдясь, наконец, в топоры
С проклятой судьбой подъяремной!
1950-е

КИПРЕЙ (Иван-чай)
От края тундры до степных угодий,
Распространясь на запад и восток,
Иваном-чаем прозванный в народе,
Прижился этот розовый цветок.

Как бунчуки казачьи, каждым летом
Соцветья он подъемлет, и в наезд! —
По гарям, лесосекам и кюветам, —
Иван Кипрей, хозяин здешних мест.

Откуда он? В котором веке старом,
Судьбу провидя на далекий срок,
Другой Иван, заведомо недаром,
Его своим же именем нарёк?

Но с той поры, как стал цветок Иваном,
Он множился и крепнул столько лет,
Что расплескался морем разливанным,
По всей Руси, за человеком вслед.

Шагай, Иван, до рубежа земного,
Иди на приступ дружною гурьбой!
Порою оттеснят тебя, но снова
Из праха ты воскреснешь сам собой.

Поднимешься, несеянный, незванный,
С бесчисленной роднёю заодно,
И снова в бой, за отчие поляны,
За царство, что Иванам суждено!
1953

СПУТНИК
Костёр горит устало и неровно;
Порою пламя прячется под брёвна
И, затаившись, дышит тяжело;
Порою снова вспыхивает, словно
Выпрастывая смятое крыло,
Прозрачное, обтянутое тонкой,
Светящейся, дрожащей перепонкой.
Тогда на миг встают из темноты
Как бы забрызганные ржавой жижей
Взъерошенные рыжие кусты,
Огромные стволы с корою рыжей,
И пред костром, на мшистом валуне,
Двурукое сутулое созданье,
Глядящее в упорном ожиданье
На золотые угли, как во сне...

Потом крыло опять скользит без сил
Назад, к земле, и меркнут угли снова,
Как будто мрак злорадно загасил
Новорожденный жар костра земного,
И вновь деревья и трава темны,
Лишь искры на реке едва видны,
Да небо, как всегда, тысячезвёздно.
Оттуда, с недоступной вышины,
Светила смотрят холодно и грозно
На беглый блеск невидимой волны,
Посмевшей отразить искрой мгновенной
Сиянье славы неприкосновенной;
На смутный лес, шумящий где-то там.
Во тьме, внизу; на плоский берег тихий,
Где ветер слепо шарит по кустам,
Сшибая горсти жёлтой облепихи...

Но вот протягивается рука,
Поросшая до кисти шерстью редкой,
И вслед за пихтовой смолистой веткой
Летят в костер обломки сушняка,
И пламя, выбиваясь языками,
Внезапно разгорается взахлёб,
Вылепливая резкими мазками
Скуластое лицо и низкий лоб,
Наморщенный, покатый, космобровый,
И в затенённых впадинах глазниц
Сквозящий напрямик из-под ресниц
Насторожённый огонек багровый,
Широкий нос, и тонкогубый рот,
И челюсть, выдвинутую вперёд.

Какая мысль определила эти
Морщины человеческого лба?
Куда зовёт, куда ведет судьба
Владетеля всего, что есть на свете?
Так неумело грубы эти руки,
Так тесен круг, очерченный огнём!
Шумит окрестный лес; повсюду в нём
Враждебные, пугающие звуки...

Но человек уже не одинок;
Врастяжку на сухой дернине твёрдой,
С торчащими ушами, остромордый,
Лежит недвижно у хозяйских ног
Хвостатый зверь, по виду схожий с волком,
И на костер косится тихомолком.
И в глубине полузакрытых глаз
Сквозит и пропадает каждый раз
Насторожённый огонек багряный,
Почти людской, почти такой же странный.

Костёр заглох. Опять вокруг темно;
Чуть полыхают угли, догорая.
И небо приближается; оно
Полно созвездий без конца и края;
В пустынной мгле далёкие миры
Мерцают, как привальные костры.
1957

ДУБЫ
Ты помнишь, прошлою весной
Средь свежей зелени лесной,
Как почерневшие столбы
Какой-то древней городьбы,
Торчали голые дубы.
Их всех до одного подряд
Объел непарный шелкопряд.
Лишь за рекою, говорят,
Свой вешний лиственный наряд
От вездесущего врага
Дубняк сумел спасти, а здесь
На сорок верст обглодан весь
Несметным червем донага.
В лесах на левом берегу,
Как прокажённые, в кругу
Деревьев, плещущих живой
Неповрежденною листвой,
Дубы застыли по местам,
Где их беда настигла, там
Где век за веком, искони
В родном краю из недр земли,
Неуязвимые, они,
Вцепясь корнями в грунт, росли.

Теперь же лысые дубы
И тонкоствольные дубки
На левом берегу реки,
И молодёжь и старики,
Как будто сдались без борьбы
На произвол слепой судьбы,
Согнув мосластые горбы,
И в знак бессилья и мольбы
Покорно подняли суки,
Похожие на костяки.

Но был обманчив этот жест!

Хоть пристально глядели мы
На привидения зимы,
Везде черневшие окрест,
Но их немого языка
Мы не могли понять пока.

Дубняк пощады не просил.
Он действовал наверняка.
И набирался новых сил.
Он всей системою корней
Буравил жирный перегной,
Тянулся вглубь земли родной,
Ища спасенья только в ней.

Так миновало много дней.

Сменил весну июньский зной,
А лес, как прежде, свысока
Смотрел на прутья сонных крон
Ограбленного дубняка.

Но был обманчив этот сон!

Дубы не спали ни денька.
Огромный ствол и гибкий хлыст
Натужно гнали новый лист.
И вот раскрылся лист второй,
Пускай убог и неказист,
Но всё же лист, на свой покрой!

И поздней осенью, когда
С небес дохнули холода,
И, выкунев, как лисий мех,
Морковно-рыжей желтизной,
Косматый лес над крутизной
В последний раз тряхнул казной,
Одаривая щедро всех,
Покуда сиверко сквозной
Не прошнырял два дня в лесу
И обкарнал его красу,
Раздев деревья догола.
Тогда-то, наконец, пришла
Пора дубов!
Сплотясь в беде,
Они торжественно везде
Стояли, развернув листву,
Подобно чуду наяву.

Они стояли на буграх
Средь увядающей травы,
Разряженные в пух и прах,
В доспехах с ног до головы,
Подняв победно в облака
Знамена своего полка.

И ты сказал мне: «Станем, брат,
С воскресшими дубами в ряд!»
1957 (?)

ХОЗЯИН
Проступила на пожнях смолистая грязь,
Ржаво-радужной плёнкой подернулись мхи.
Сквозь рядно поредевшей листвы серебрясь,
Влажно блещет кора остролистой ольхи.

Задождило надолго; повсюду вода;
Небо, словно бельмо — тяжело и мертво.
Человеку — безрадостно, зверю — беда,
Лес как вымер, нигде не видать никого.

Присмирели насельники здешней реки,
И озёрный народ головами поник:
Взматеревшие за лето кряквы, чирки,
Все по крепям забились, в дремучий тростник.

Только ты, мой приятель, скучаешь в дому;
Опостыло тепло, не сидится в избе...
По лесам и болотам бродить одному
В эту бледную непогодь любо тебе.

Любо скрадывать рябчиков в чаще сырой,
Крепкогубых линей на бучиле стеречь,
Посреди краснолесья заслышать порой
Глухариную, косноязычную речь.

Любо встречную ветку рукой отвести,
Наклонившись, юркнуть сквозь перловый каскад,
Дать условленный выстрел, под вечер, к шести,
Разбудив невзначай многократный раскат.

Ты не зря непокоем людским наделён,
Не напрасно ты чуешь охотничий зуд:
Служит кровлей тебе дождевой небосклон,
И ясак драгоценный трущобы несут.

Кто сумет отнять, кто посмеет украсть
Этот мир, что вмещён в человеческий взгляд,
Эту страстную кровь, эту кровную страсть,
Зарожденную тысячелетья назад?

Горбоносый, сутулый, с двустволкой в руке,
Перед ливнем и ветром не пряча лица,
Без пути и дорог, наобум, налегке,
Ты шагаешь под ловчим созвездьем Стрельца.

Ты владыка растений, хозяин камней,
Повелитель и пестун лесного зверья;
Всё, что есть на земле, что схоронено в ней, —
Заповедная вотчина, доля твоя.
1938

ЛИСТОПАД
За порослью всклокоченной бредины
Вдоль берегов деревья с двух сторон
Стеной стоят, образовав единый
Лесной массив, где нет отдельных крон.

Но исподволь, сперва почти невнятно,
Рыжеют между зеленью густой
Подпалины, похожие на пятна,
Протравленные крепкой кислотой.

Всё резче, всё грубей румянец поздний
Сквозит в листве любого деревца
Свидетельством непримиримой розни,
Предвестьем неминучего конца.

Придёт пора — и мы такими будем,
И эта горестная пестрота
Немолодым и одиноким людям
Становится созвучной неспроста.
И наш последний праздник так же краток.
И так же налагает смертный час
На каждого особый отпечаток
И друг от друга отчуждает нас.

А ветер треплет стынущие прутья
И гонит по чешуйчатой воде
Отживших листьев яркие лоскутья,
Лишь на дубах заречных кое-где

Ещё бренчат обрезки ржавой жести.
Деревья проморожены насквозь,
Точь-в-точь как мы: живём бок о бок вместе,
А умираем врозь.
конец 1950-х

УЧИТЕЛЬНИЦА
Трясясь на машинах попутных
От ранней зари допоздна,
Лишь к вечеру, в сумерках смутных,
Добралась до места она.

Пришлось ей под ливнем нежданным
Конечный отрезок пути
С постельным узлом, с чемоданом
В обход к перевозу брести.

За грядами с хряпой капустной
Внезапно блеснул перед ней
С холма городок захолустный
Цепочкою редких огней.

И словно с порывами ветра
Оттуда сквозь тьму напролом
Дохнуло за полкилометра
Едою, ночлегом, теплом...

Сложив у пахучего стога
Поклажу на дёрн луговой,
Она отдохнула немного,
Потом повела головой.

Но сколько она ни глядела,
Повсюду безвидная мгла,
Бог весть, до какого предела
На землю и небо легла.

И полные плеска и шума
Леса громоздились впотьмах,
Уступ за уступом, угрюмо,
Во весь богатырский размах.

Никто и не встретил Калмычку
У крайней черты городской
(Когда-то ей дал эту кличку
Родимый детдом костромской).

Вчера собеседник случайный,
Спешивший на пленум в обком,
Подсел к ней за ужином в чайной
И кстати снабдил адреском.
И с этой заветной бумажкой,
Топча неизбежную грязь,
По стёжкам, поросшим ромашкой,
Она вдоль заборов плелась.

Горящие спички устало
Горстями прикрыв от дождя,
Названия улиц читала,
Почти коробок изведя.

Ложатся в провинции рано.
Безлюдны сады и дворы.
И даже собачья охрана
Давно уползла в конуры.

На площади глухо и пусто,
Лишь в брызгах фонарь на столбе
Вознёсся у мокрого бюста
И светит ему и себе.

Раструб над конторою связи
Повис, прикреплённый к шесту.
Певица из Перу в экстазе
Зловеще вопит в темноту.

И странная песня чужая
Да бубна индейского звук,
Как будто бедой угрожая,
Одни раздаются вокруг...

Погасла последняя спичка;
А впрочем, не всё ли равно,
Куда постучится Калмычка?
Хотя бы вот в это окно.

Она в ожиданьи ответа
Глядит, как бесшумно скользят
За шторою зайчики света,
Шныряя вперед и назад,

Как движутся листья растений
В причудливом танце своём
И меркнут их длинные тени,
Заполнив оконный проём.

Осенняя ночь на исходе.
Туман захлестнул городок.
Белесый, к хорошей погоде,
Чуть-чуть шевельнулся восток.

А гостья за ситцем линялым,
На сбитой в комок простыне
В обнимку с цветным одеялом
Невнятно лепечет во сне.

Осталось ей самую малость
В хозяйской постели доспать,
Избыть молодую усталость,
Для жизни проснуться опять.
Проснуться в дому незнакомом,
Где тихо еще и темно,
А позже с путёвкой, с дипломом
К начальству пойти в районо.

Уже под завесою мглистой
Шуршит расколдованный сад,
На бурой малине безлистой
Огромные капли висят.

Густые клоки спозаранку
Клубятся из каждой трубы,
И ветер качает зорянку
На сохлой макушке вербы.

Вдоль грязью зашлёпанных ёлок,
Свернув от совхоза к реке,
Дымится размытый просёлок,
Кончаясь мостом вдалеке.

Реки не видать за туманом,
Лишь возле парома с утра
Чадит на мысу безымянном
Валежник сырого костра.

А рядом — бетонные блоки,
Железная тара, мешки,
На сваях помост неширокий,
Уткнувшийся трапом в пески.

Обросший щетиною свежей,
Сидит на кулях с ячменём
Цыган, очевидно, приезжий,
В тужурке с военным ремнем.

Так медленно темень слепая
Отходит по фронту везде,
Межу за межой уступая
На небе, земле и воде.

И всё, поглощённое ночью,
Казалось, на веки веков,
Сейчас воскресает воочью
В огне заревых облаков.
1954

ЧЕЛОВЕК
Мне помнится: дней пять назад, как будто,
У станции метро на Моховой
Я встретил пожилого лилипута
В спецовке, с непокрытой головой.

С развальцем, он шагал неторопливо,
Помахивая гаечным ключом:
Мол, пошабашил, выпил кружку пива,
Теперь домой, и горе нипочем!

Он шёл среди обычных великанов
И ухмылялся встречным на пути,
Старавшимся, как бы случайно глянув,
Глаза поделикатней отвести.
А гном играл ехидно, словно в жмурки,
С десятками уклончивых зрачков
И, не стесняясь крохотной фигурки,
Как будто хвастал: вот он, я, каков!

Коротконогий, щуплый, безбородый,
Не равный нам по росту и судьбе,
Ограбленный безжалостной природой,
Он главное сумел вернуть себе.

И стал он в нашем царстве гулливерском
Таким, как мы, с начала до конца;
На старческом лице, по детски дерзком,
Сквозила мысль того же образца.

Пределы недоразвитого тельца,
Ущербная, униженная плоть,
Едва вмещали своего владельца,
Способного и смерть перебороть.

И знал хитрющий этот человечек,
Глумясь над бегством сердобольных глаз,
Что он, малыш, — воистину ответчик
За род людской, за каждого из нас,

Что он других не мельче и не хуже,
Что вправе он, родившись на земле,
С ключом в ручонке, разводным к тому же,
Брести домой слегка навеселе.
1959

КОРОЕДЫ
В непролазной, буреломной чаще
Обитает испокон веков
Грамотный народец работящий,
Гильдия типографов-жуков.
Не успела плод запретный Ева
Надкусить, как тотчас же в раю
Жук-типограф на волокнах Древа
Выгрыз надпись первую свою.

По примеру пращура, доныне
Подвиг жизни каждого жука —
Выедать изгибы сложных линий
Литер нелюдского языка.

И строчить на заболони бренной
С помощью природного резца
Подлинную хронику Вселенной —
От ее верховья до конца.

Шестиногий Нестор неизвестный,
Скромный жесткокрылый Геродот,
Продвигаясь под корой древесной,
Летопись подробную ведет.

Так из года в год порой весенней
Сокровенный кодекс мировой
С каждой новой сменой поколений
Новой пополняется главой.
Цепь событий, в связи их причинной,
Вплоть до наименьшего звена,
На скрижалях Библии жучиной
Всеохватно запечатлена.

В этих рунах ключ к последним тайнам,
Истолковано добро и зло;
То, что людям кажется случайным,
В них закономерность обрело.

Сущность бытия, непостоянство
Мирозданья, круг явлений весь,
Вещество и время и пространство
Формулами выражено здесь.

Наше суесловье, всякий промах
Утлой мысли, тщетность наших дел
В хартии дотошных насекомых
Внесены в особенный раздел.

Нами нерешённые задачи,
Вера, не воскреснувшая впредь,
Истины, которые незрячий
Разум наш пытается прозреть,

Перечень грядущих судеб наших,
Приговоры Страшного Суда,
Судьбы звёзд — горящих и погасших —
Внесены заранее сюда.

В книге, созидаемой во мраке.
Скрыта не одна благая весть,
Но ее загадочные знаки,
К сожаленью, некому прочесть.

Нет у нас охоты и сноровки, —
За семью печатями она,
И не поддаются расшифровке
Эти нелюдские письмена.
10 сентября 1969
Грозино

НАПУТСТВИЕ
Пускай на службу человечью
Идёт мой затрапезный стих
И вровень с обиходной речью
Простейшим будет из простых.

Пусть он гнушается притворством
Картонной булки показной.
И станет откровенно чёрствым,
Насущным, как ломоть ржаной.

Пусть будет он подобен хлебу,
Чьё назначение и честь —
На повседневную потребу
Тому служить, кто хочет есть.
1960 (?)

ПАВОДОК
(Заметки в стихах)
1
Уже просёлки развезло
От въедливой теплыни,
И самосвалы тяжело
Барахтаются в глине.

На всех горбах уже видны,
Сквозь рыхлый снег исподний,
Вихры немытой седины,
Отавы прошлогодней.

Уже над пашнями плывёт
Целебный дух назёма,
С припёка в ясный небосвод
Взмывая невесомо.

Безлистый лес уже намок,
Вобрав избыток влаги;
Чапыжник, лёгкий как дымок,
Чуть заволок овраги,

И фосфорически белы
В синеющем подросте,
Берёз ветвистые стволы
Торчат, как рыбьи кости.
2
Автобус тащится к реке,
Багровый от задышки;
Конечный пункт невдалеке —
В заштатном городишке.

Хоть близок он — подать рукой!
Да не укусишь локтя.
Дорожный грунт сейчас такой,
Что липнет хуже дёгтя.

На четверть метра путь раскис,
В дерьме буксуют скаты,
И без цепей — ни съехать вниз,
Ни взять подъём проклятый!

Трясёт плешивой головой
Водитель меднолицый:
Колёса в тюре снеговой
Увязли по ступицы.

И всё же надо в гору лезть
И вновь сползать на спуске.
Машина выдохлась как есть
От лютой перегрузки.

С обрыва, на речной простор,
Надсадно, исступлённо
Мычит замученный мотор,
Как лось во время гона.
3
А там, куда в единый мах
Могли б слетать вороны,
Разлёгся на семи холмах
Наш скромный Рим районный.

Из каждой дымовой трубы,
Белея козьим пухом,
Валят бокатые клубы
На радость всем стряпухам.

Среди дворов пестрят везде
Фуфайки, телогрейки,
Где на шнуре, где на гвозде,
А где торчком, на рейке.

Наброшенные на дрова
Облезлые тулупы
Лежат, распялив рукава
И оттопырив крупы.

Щепные кровли, как стога,
Крутятся спозаранок,
И тает грязная шуга
В зазорах, между дранок.

И как дыханье изо рта,
По-над забором старым
Пригретой прели мокрота
Восходит бледным паром.

И так же дышат поутру
Оттаявшие доски,
И подсыхают на ветру
Шлепки сырой извёстки.
4
Река очнулась до зари,
Порою петушиной.
Гремучим студнем изнутри
Рвануло лёд аршинный,

И приминая тростники
У заснежённой кромки,
Наперебой, вперегонки
Пустились вплавь обломки.

В теченье суток нарастал
Напор водищи мутной,
Покрыл прибрежный чернотал
Прибавкой поминутной,

К холмам далёким подступил,
К лесной гряде поближе,
И переправу затопил
Потоком бурой жижи.
5
Рассвет студёный и сырой
Забрезжил над разливом
И предсказал, что день второй
Окажется дождливым.
Но был неправильным сигнал,
Вещавший непогоду,
И вскоре тучи разогнал
Восточный ветер сходу.

В другой район ушла она,
Стена дождя косая
И моросила допоздна,
На западе свисая.

А здесь от радужных огней
В глазах роятся мухи
И воздух слаще и хмельней
Столетней медовухи.

До крайней боровой гряды
В лугах стоят высоко
Моря, озёра и пруды
Берёзового сока.

И мы, столпившись у реки,
Усталые мужчины,
Точь-в-точь — Иваны-Дураки,
Хохочем без причины.
6
Порою людям по нутру
Распад причин и следствий
Законы превращать в игру
Мы рады, словно в детстве.
Наверно, истинная суть
Ребяческого смеха
Лишь в том, что преградила путь
Стихийная помеха.

И благодарные судьбе,
Закрывшей нам дорогу,
Мы предоставлены себе
Самим — и слава Богу!

Мы перебраться напрямик
Не в силах через воду,
Но небосвода, хоть на миг,
Вернула нам свободу.

Нам волю принесла вода,
Чтоб унести сейчас же;
Её среди обломков льда
И не заметишь даже,

Её, быть может, вовсе нет,
Но хоть на миг единый,
Хоть запах воли, вкус и цвет
Стремглав проносят льдины.
7
Людская радость недолга —
Денёк, другой да третий,
Войдут покорно в берега
Шальные волны эти.
Утихомирится река,
И раньше или позже
Мы, бунтари, наверняка
Угомонимся тоже.

Попутный, разношёрстный люд,
Мы, наигравшись в прятки,
Разъедемся, куда пошлют,
Согласно разнарядке.

Тайком, последний раз шепнём:
Спасибо водополью! —
И будем вспоминать о нём
С такой блаженной болью...
1966

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ
1
В неделю раз, по дедовским заветам,
Разоблачась безгрешно догола,
В гостеприимном заведеньи этом
Мы тешим наши бренные тела.

А заодно душа в стихии водной
Смывает заскорузлую кору,
Становится и чистой и свободной,
Наклонной к свету, правде и добру.

В предбаннике сидим в соседстве с теми,
Кто нам доселе чужд и незнаком,
Но сотворён по той же сложной схеме
И выпоен таким же молоком.

Наш реквизит, напыщенный и жалкий,
Бумажники, часы и паспорта,
Оставив на храненье в раздевалке,
Мы словно входим в райские врата.

Оставив разобщение за дверью,
Становимся опять семьёй родной;
Стяжательству, коварству, недоверью
Нет вовсе места в мыльной и парной.

Ни чепухе общественных различий,
Ни классовой, ни расовой борьбе
Здесь места нет. Бездействует обычай.
Молчит закон. Мы — сами по себе.

Мы здесь опять невинны. Мы сегодня
Обнажены, как в День Шестой, когда
Адама изваяла длань Господня,
Иль в день последний Страшного Суда.
2
А надо бы собрать без колебаний
Весь род людской — нелепый, мелочной. —
В большой парной, в огромной общей бане
С пустыню Каракум величиной.
Лишить убранства, паспортов и денег,
И, перед входом выстроив гуськом,
Вручить мочало каждому и веник
И вволю обеспечить кипятком.

Пускай жарой высокого нагрева
Разморенные, в проливном поту,
Как праотец Адам, праматерь Ева,
Они свою сознают наготу —

И родственно, в одной воде впервые
Омоются от головы до пят,
А напоследок тучи дождевые
Их молодильным душем окропят.
1965-1970

* * *
Не пора ли, братцы, в самом деле,
Начиная лет с пяти-шести,
Снова наказания на теле
Для удобства граждан завести?
Примем это мудрое решенье,
Возродим здоровый русский кнут;
С ним легко любое прегрешенье
Искупить на месте, в пять минут.

Сталин был отнюдь не демократом
И посмертно осуждён не зря,
Обходился круто с нашим братом,
В тюрьмы заключал и лагеря.

Для чего бесхитростную тётку,
Что фарцует кофты и бельё,
Умыкать от мужа за решётку
И баланду тратить на неё?

Чем швырять на ветер сотни тысяч,
Государству есть расчёт прямой:
Лучше спекулянтку тут же высечь,
Справку дать и отпустить домой.

Лично я всегда стою за плети,
И теперь особенно стою,
Прочитав недавно в Литгазете
Некую идейную статью.

Выступлю публично в странной роли,
Свойственной призванью моему, —
Я хочу, чтобы меня пороли,
Не сажая в лагерь и тюрьму.

Если я самоконтроль ослаблю,
Предпочту американский джаз,
Продуктовый магазин ограблю,
Невзначай женюсь в четвёртый раз,

Буду шарить по чужим карманам
Или стану — Боже упаси! —
Абстракционистом окаянным
По прямым приказам БИ-БИ-СИ,

Обращусь к властям я с просьбой скромной,
Чтоб меня отечески посек
Не специалист вольнонаёмный,
А простой советский человек.

Пусть меня дерут не генералы,
Не славянофилы из жидков,
А природный православный малый,
Ярослав Васильич Смеляков.

Вы вовек другого не найдёте
Ни в стихосложеньи, ни гульбе,
Коренной русак по крайней плоти, —
Гласно заявил он о себе.

Он не сноб, не декадент лощёный,
Так сказать, духовная родня,
Между прочим — бывший заключённый.
Я хочу, чтоб он порол меня.

Нам, во имя равенства и братства,
Для внедренья правды и добра,
Человечное рукоприкладство
Широко распространить пора.
1963-1964

* * *
Мы Гитлера прогнали, негодяя...
Е. Винокуров
История, как борозда прямая,
Из прошлого в грядущие века
Пропахана при помощи штыка.
Мы Биргера отдули, дурака,
Спустили шкуру с подлеца Мамая,
Баторий-сволочь нами сбит с копыт,
Засим, при возгласах полтавских здравиц,
Раздолбан Карл Двенадцатый, мерзавец,
Вслед мужеложец Фридрих был разбит
И высечен Абдул-Гамид-скотина;
Аббас-Мирза, дерьмо собачье, взгрет;
Наполеона, сукиного сына,
Мы отлупили — это не секрет;
Расстался навсегда с дешёвой славой
Пилсудский-падло в битве под Варшавой,
И были нами на свои места
Посажены, без лишних разговоров,
Свинья-Пуанкоре и Черчилль-боров,
Паршивец-Керзон, Чемберлен-глиста.

Что вспоминать о Гитлере, нахале, —
Мы всех повоевали, мы пахали!
Начало 1970-х

(ДВА НЕЗАВЕРШЁННЫХ
СТИХОТВОРЕНИЯ 1980-х гг.)
* * *
Мы лишь бродяги на земле,
Мы только странники,
Свистя хожу навеселе,
Немного пьяненький,
Немного пьяненький,
Слегка обиженный,
Слегка обиженный,
Не бритый-стриженный.

Я сигаретой плащ прожёг,
Скидаю с плеч его.
Так выпить хочется, дружок.
Но выпить нечего!
И выпить нечего,
И нету курева,
И нету курева
У Мишки Гурьева!

И мучит дурь его.
Мы одиночки-москвичи,
Отцы-пустынники,
Нас полечили бы врачи,
Да нету клиники,
Одни рецептики
Да антисептики,
Бумаги-справочки
Да печки-лавочки.

Ночами пусто на Руси —
Глухая просека.
Ни пешехода, ни такси,
Ни даже пёсика,
Ни духа псиного
И ни бензинного,
Ни человечьего,—
И выпить нечего.

Прожжённый плащ скидаю с плеч,
Устали косточки,
Хочу немедленно прилечь
На перекрёсточке...
* * *
Когда б я стал другим и не был мной,
Мир изменился бы, а вместе с ним
Жизнь оказалась бы чуть-чуть иной,
Уклад её сменился бы иным,
Не лучшим и не худшим, только малость
От прежнего отличным, хоть на взгляд
Всё та же явь...
Но эта явь теперь воспринималась
Не так, как раньше...
1984

* * *
Не кровь отцов, не желчь безвестных дедов,
Переплавлявших камни через Нил,
Сильны во мне. Иной воды отведав,
Я каплю Волги в жилах сохранил.

И русским хлебом вскормленный сыздетства,
С младых ногтей в себя его вобрав,
Я принял выморочное наследство
Кольцовских нив и Пушкинских дубрав.

И с той поры, как я сознал впервые,
Что здешний мир мне до конца знаком,
Листва лесная, травы полевые
Моим заговорили языком.

Приёмышу иной не надо чести,
Пусть пропадет незавершённый труд
И на губах с последним вздохом вместе
Славянские глаголы отомрут,

Пускай мой след в сыром песке поречий
Размоют равнодушные года,
Исав-лохмач, на огонек забредший,
Уйдёт молчком неведомо куда...
Но в каждом слове горьком, в песне вольной,
В печали догорающего дня,
В прохладном шуме рощи многоствольной
Узнают люди добрые меня.

Они узнают в тысяче обличий,
На каждом повороте бытия,
Мою любовь, настырный щебет птичий,
Костер в степи — всё это буду я.

Я стану жить в лесах родного края,
Где по ночам зарю ведет заря,
Где слушает охотник, обмирая,
Невыразимый бормот глухаря;

Я стану жить везде, где дрогнет слово,
Хотя бы раз промолвленное мной,
Я оживу в терпенье рыболова,
Молчащего над синевой речной;

Встречая ливень на пороге дома,
Досужий мальчик повторит мой стих,
И отзовётся перекатом грома
Воспоминанье выстрелов моих.
1940

ОТХОДНАЯ
    Се изыде горький оцет; се смоковница
    неплодная, яко непотребна, посекается;
    се лоза сухая влагается в огнь.
        Канон на исход души
Помирает моя
Доброхотная мачеха,
Приютившая мальчика
На заре бытия.

Позабыла родня
Одинокую, хворую,
Что была мне опорою
И взрастила меня.

Знать, приспела пора,
Чтобы наша кормилица
Перестала бы силиться
И сошла со двора.

В предназначенный срок
Хлопотунья заранее
Начала прибирание,
Свой предсмертный урок.

Торопясь, чистоту
Навела еще заживо,
В плошке сбою говяжьего
Уделила коту,

Содой вымыла дом,
Окна вытерла пыльные
И в обновы могильные
Обрядилась потом,

Молча взлезла на печь
И с последнею силою
На лежанку остылую
Изловчилась прилечь,

Протянув на тряпье
Руки тощие, длинные,
Словно лапы куриные
В роговой чешуе.

В доме тишь, благодать,
И не верят в спасение
Даже мухи осенние.
Знают: бабке не встать.

За окошком ветла,
Расшептавшись, качается:
Мол, старуха кончается,
Пожила — отжила.

Не скорбите, пока
Плоть противится тленная,
И земля тяжеленная
Ей да будет легка.

Киньте взгляд из окна,
Об усопшей не сетуя.
Пусть людьми неотпетая
Почивает она.

Там, над краем леска,
Словно храм семибашенный,
Серебром изукрашенный,
Вознеслись облака.

Где клубится вдали
Их громада великая,
Пролетают, курлыкая,
Трубачи-журавли.

Будто в ризах до пят,
Вея белыми платами,
Над лесами зубчатыми
Серафимы трубят.

С незакатных высот
Светопад ослепляющий,
Нестерпимо пылающий,
Весть благую несет.

И мерцают лучи
На серебряной храмине
Алым отблеском пламени
Поминальной свечи.
1971

ДЕНЬ ПОБЕДЫ
Я День Победы праздновал во Львове.
Давным-давно я с тюрьмами знаком.
Но мне в ту пору показалось внове —
Сидеть на пересылке, под замком.

Был день как день: баланда из гороха
И нищенская каша — магара.
До вечера мы прожили неплохо.
Отбой поверки. Значит, спать пора.

Мы прилегли на телогрейки наши,
Укрылись чем попало с головой.
И лишь майор немецкий у параши
Сидел как добровольный часовой.

Он знал, что победителей не судят.
Мы победили. Честь и место — нам.
Он побеждён. И до кончины будет
Мочой дышать и ложки мыть панам.

Он, европеец, нынче самый низкий,
Бесправный раб. Он знал, что завтра днём
Ему опять господские огрызки
Мы, азиаты, словно псу, швырнём.

Таков закон в неволе и на воле.
Он это знал. Он это понимал.
И, сразу притерпевшись к новой роли,
Губ не кусал и пальцев не ломал.

А мы не знали, мы не понимали
Путей судьбы, её добро и зло.
На досках мы бока себе намяли.
Нас только чудо вразумить могло.
Нам не спалось. А ну засни попробуй,
Когда тебя корёжит и знобит
И ты листаешь со стыдом и злобой
Незавершённый перечень обид,

И ты гнушаешься, как посторонний,
Своей же плотью, брезгаешь собой —
И трупным смрадом собственных ладоней,
И собственной зловещей худобой,

И грязной, поседевшей раньше срока
Щетиною на коже впалых щёк...
А Вечное, Всевидящее Око
Ежеминутно смотрит сквозь волчок.
1965

ВТОРАЯ ДОРОГА
Полжизни провел как беглец я, в дороге,
А скоро ведь надо явиться с повинной.
Полжизни готовился жить, а в итоге
Не знаю, что делать с другой половиной.

Другой половины осталось немного:
Последняя четверть, а может — восьмая,
Рубеж, за которым другая дорога —
Широкая, плоская лента прямая.

Не ездят машины по этой пустынной
Дороге, на первую так не похожей;
По ней никогда не пройдет ни единый
Случайный попутчик и встречный прохожий.

Лишь мне одному предназначена эта,
Запретная для посторонних дорога;
Бетонными плитами плотно одета,
Она поднимается в гору полого.

Да только не могут истлевшие ноги
Шагать, как бывало по прежней дороге.
Мне сделать за вечность не более шагу, —
Шагну, спотыкнусь и навечно прилягу.

Когда мне едва не пришлось в Ашхабаде
Просить на обратный билет Христа ради,
И я ковылял вдоль арыков постылых,
Дурак-дураком, по жарище проклятой,
Не смея вернуться в мой номер, не в силах
Смириться с моей невозвратной утратой.

А позже, под вечер, в гостинице людной,
Замкнувшись на ключ, побродяжка приблудный,
Впотьмах задыхался от срама и горя,
Как Иов на гноище с Господом споря,
И навзничь лежал нагишом на постели,
Обугленный болью, отравленный жёлчью,
Молчком нагнетая в распластанном теле
Страданье людское и ненависть волчью,—

В ту ночь мне открылась в видении сонном
Дорога, одетая плотным бетоном,
Дорога до Бога,
До Божьего Рая,
Дорога без срока,
Дорога вторая.
1965


Другой - отличный! - источник стихотворенияй А.Штейнберга расположен в Интернете по адресу: http://www.vekperevoda.com/books/steinberg/





Опубликовано в журнале:
«Арион» 1997, №1
пантеон


Аркадий Штейнберг
Неизвестные стихи
Публикация Натальи Штейнберг
версия для печати (1856)
« »


Аркадий Штейнберг

        ВЗМОРЬЕ

Вот скопище первоначальных крох,
Правдоподобных, как сухой горох.
Здесь прозябает, кожные покровы,
Как брачные одежды, разметав,
Материи отчетливый состав,
Земной пупок, набухший и багровый.

Вот, поглядите, явные следы
Слоистого строения слюды.
А вот естественные водоемы -
Как полые оконные проемы;
И лишь местами ветры намели
Какие­то мясистые растенья
На лобные места деторожденья
Всеобщей нашей матери - Земли.

Наглядный мир! Ты каждою щепотью
Соперничал с одушевленной плотью.
Но помню, что незыблемей всего
Вот это двойственное вещество,
Зовущееся морем;
                    за пригорком
Оно грустит в своем покое горьком:
Кто б мог его от жизни развязать?..
Оно лежит - внушительно и шатко,
Большое, старое, - ни дать, ни взять,
Забытая футбольная площадка.

Но камень тверд, а небосвод высок.
Под башмаком, как снег, хрустит песок,
Чревовещательски бормочут сланцы,
И стонут раковины, как шотландцы.
Я вижу взморье. Брошенный баркас,
Как лошадиный труп; его каркас
Утыкан ребрами. Немного дальше,
Исполненная драгоценной фальши,
Раздетая, как ангел, догола,
Уставилась увечная скала.

Там женщина с базальтовым затылком,
Вся в сумерках, стоит над рубежом,
И голени, подобные бутылкам,
В которых отпускается боржом,
Гудят от холода, и злые веки
От холода расширены навеки.

Она стоит - привольный истукан,
Вкушая снедь на соляной твердыне.
Пред нею лопается, как стакан,
Седое море, полное гордыни,
Пред ней висит, как призрак бытия,
Горящий край небесной плащаницы,
И влажное дыханье затая,
Летают рыбы, как снопы пшеницы.

Я вижу хижину. Темным темно.
Уже созвездия, как домино,
Приучены к игорному порядку.
Я вижу хижину; сухую прядку

Ее волос; глубокое окно,
Очерченное фонарем; я вижу
Расплесканную световую жижу,
Кривую дверь, готовую проклясть
Вошедшего; условное окружье
Забора, желтого от седины,
Да ворох вёсел, бдящих у стены,
Как таитянское оружье.

Но где же бороздители морей,
Где сыновья и внуки рыбарей,
Где силачи в брезентовых одеждах?
Плывут они в слабеющих волнах,
Иль, может быть, на чистых простынях
Лежат врастяжку с лептами на веждах?
Нет, нет! Я вижу в темноте двоих,
смолящих запрокинутое днище.
Они поют среди трудов своих,
Как пел тогда генисаретский нищий.
Приятные мужские голоса
Зовут луну, и, словно розга, вскоре
Небесно - голубая полоса
Пересекла загадочное море.
Рыбак, по возрасту еще школяр,
Глядит на нежный перпендикуляр.
Он перелистывает, как решебник,
Волну, волну... Ответа нет как нет,
Лишь на волнах играет беглый свет, -
То забавляется луна - волшебник.

И юноша, мечтательный простак,
Готов бежать за уходящим валом.
Но вот уже к черно­зеленым скалам
Причаливает лодка "Рудзутак",
И, выжимая воду сапогами,
Идут кормильцы на глухой песок.
Они во мраке кажутся богами,
Создавшими и запад и восток.

А там, вверху, у стертого порога
Здоровый пес коричневых мастей
Разлегся, как индейская пирога,
И молча ждет владельцев и гостей.
На кухне, средь хозяйственного скарба,
Густеет чад: рыбачка жарит карпа.
Он повернулся набок: ах, злодей!
И лысый Ленин с календарной датой,
Прищурившись, глядит как завсегдатай,
Как верный друг животных и людей.

Закрыв глаза, я вижу каждый атом,
Я вижу царственное вещество.
Мне море кажется денатуратом,
А эти люди - пламенем его.
Девятый вал, на берег набегая,
Спешит назад; за ним волна другая.
Всему конец - прогулке, темноте.
Земля не та, и небеса не те.

Я ж снова мальчик с карими глазами,
Играю лодками и парусами,
Играю камешками и судьбой,
Летучей рифмой и самим собой.

1932


         . . .
Давид проснулся на чужой кровати,
Схватил бумажник, деньги сосчитал
И мигом успокоился;
                            подбросил
Худые руки, словно пару весел,
Согнул дугою спину, сколько мог,
Пока хребет не хрустнул, как замок.
Потер глаза и поглядел, зевая,
На женщину, которая давно,
Раскинув белокурое руно,
Лежала молча, словно неживая,
Но не спала...
                    В окно ломился гром
И, выругавшись, уходил обратно.
Казалась лампа мыльным пузырем,
несущим пыль и радужные пятна.
И женщина смотрела в потолок,
Высокий, чистый, без щелей и трещин.
Он был почти незрим. Он был далек,
Как флер д'оранж, что с детства ей обещан,
Как накрахмаленная простыня,
Хранимая для свадебного дня.

Меж тем постель наскучила Давиду.
Его стегала злоба, словно кнут.
Он вытащил свои часы для виду,
Воскликнул: - Черт!.. - оделся в пять минут.
Скорей. Скорей... Он пнул ногою кресло,
Застегиваясь, уронил бокал,
Одеколоном рот прополоскал
И стал прощаться.
                         В нем опять воскресло
Вчерашнее сознанье нищеты,
Бездомности, бездетности, сиротства...
Он вглядывался в скромные черты
Ее лица, ища приметы сходства
С другим лицом...
...........................
...........................
Мы все такие: путаем, и спорим,
Судьба же дарит нам озноб и зной,
И бесполезную, как дождь над морем,
Любовь конторщицы хмельной.

1932


       ПОЖАРИЩЕ

Я вижу город детства моего,
И мне не надо больше ничего.
Доходный дом, в котором я родился,
Домовый двор, которым я гордился,
Гнилого неба маленький кусок,
Печной трубы опухшее колено,
И дерево - рогатое полено,
Уткнувшееся головой в песок.

Я вижу город, где меня встречали
Былой любви восторги и печали.
Я вижу пыль его дрянных садов,
Я вижу гавань, полную судов,
Окраины, заставы и задворки,
Органчики, бумажные цветы,
Плеск поцелуев, запах дынной корки
И женский смех на грани темноты.

Здесь я мечтал в мансарде заповедной,
Здесь я кичился нищетой наследной.
Я жил один. Мне было все равно.
По вечерам я отворял окно
На море крыш, на тлеющие гребни
Кирпичных гор, на городской предел,
И я не знал, что может быть волшебней
Живого сна, который мной владел.
Передо мной дымились пирамиды
И подымались сомкнутой стеной
Висячие сады Семирамиды,
Учебники науки жестяной.

И я зубрил наглядные уроки:
Глубокий двор и горизонт широкий.
Подмяв локтями гипсовый карниз,
Я до отказу наклонялся вниз,
В бродило тьмы, где золотой калачик
Изображал насущный хлеб людской
И голоса трудолюбивых прачек
Переполнялись подлинной тоской.

Я совершал далекие прогулки,
Торчал часами в каждом переулке.
Облюбовав какой­нибудь фасад,
Я голову закидывал назад,
Потом кидался со всего размаху,
Как на арену - головой вперед,
Под бутафорский купол у ворот,
Похожий на черкесскую папаху.

Кого искал я? Что меня влекло
На лестницу, обитую железом?
Она, как орудийное жерло,
Вела мой шаг по винтовым нарезам.
Я подымался и, не чуя ног,
Дрожащим пальцем нажимал звонок.
Дверь отворялась. Легкие воланы
За ней мерцали, белизной дразня.
Но этот рай, постылый и желанный,
Дыханьем лжи окаменил меня,
И тени, что слетались к изголовью -
Благословить двойных объятий плен,
Глухие просьбы, шепот клятв: "I love you..." -
"Ich liebe dich..."
                    Все это прах и тлен.
Я строил храмы, опьяненный зодчий,
И вот - лежат в развалинах, в пыли,
У ног моих... Бессовестные ночи!
Они меня вкруг пальца обвели!

И снова ночь - коварна и тениста.
Все затопила смоляная тьма.
Подобно книгам в лавке букиниста,
На мостовой валяются дома,
И между ними, в каждом промежутке,
Где гаснет даже месяц молодой,
Таятся опечатанные будки
С гремучей газированной водой.

Я шествую вдоль улицы пустынной,
Сжав кулаки, поросшие щетиной,
И вижу город моего стыда:
Он был, он есть, он будет навсегда,
Как узелок, завязанный на память,
Как след происхожденья моего.
Я не могу его переупрямить,
И мне не надо больше ничего.

Пусть он сгорит со всеми потрохами -
Доходный дом, где я грешил стишками,
Домовый двор, наполненный трухой,
Вся эта гниль, весь этот скарб сухой,
Чумные стены, дыры и заплаты,
Заборов угловатые края...
Пускай сгорят лачуги и палаты,
А заодно и молодость моя!

Беспечной спичкой, праздничным огарком
Ему судьба, как пальцем, погрозит,
Назло громоотводам и флюгаркам
Негаданная молния сразит.
Иль, может быть, играющие дети,
Куря табак в заброшенном клозете,
Затеют бой, свернут газетный жгут
И незаметно город подожгут...

Быть может, ночью мне поможет случай,
Слепой зарей иль на исходе дня:
Из всех щелей прорвется дым колючий,
И вспыхнет эпидемия огня.
Под хлопанье простынь и полотенец,
Развешанных на гулких чердаках,
Проснется в зыбке розовый младенец
С египетскими змеями в руках.
Он кажется подростком безбородым,
Он слишком юн, чтоб довершить свой суд,
Но небеса подушку с кислородом
К его губам, как соску, поднесут.

Теперь огонь мужает с каждым часом,
Он ширится, он обрастает мясом.
Бодает стены козлорогим лбом,
Мурлычет, изгибается горбом...
Гори, гори, мой город обреченный,
Летучим пеплом прыгай по волнам!
Пускай твои беспомощные стоны
О мужестве напоминают нам.

Когда ж, сраженный солнечным ударом,
Весь в пламени умрет последний дом,
На черепках, на пепелище старом
Мы новый город за ночь возведем.
Из гекатомбы переулков тесных
Он вырастет, как дерево, живой,
Дыша грозой, касаясь туч небесных
Своей неукротимой головой.

1932

Публикация Натальи Штейнберг




Источник: http://magazines.russ.ru/arion/1997/1/shte.html





В начало

                                                                              Ранее                                                                                 

Далее


Cтраницы в Интернете о поэтах и их творчестве, созданные этим разработчиком:

Музей Арсения Тарковского в Интернете ] Музей Аркадия Штейнберга в Интернете ] Поэт и переводчик Семен Липкин ] Поэт и переводчик Александр Ревич ] Поэт Григорий Корин ] Поэт Владимир Мощенко ] Поэтесса Любовь Якушева ]

Требуйте в библиотеках наши деловые, компьютерные и литературные журналы: СОВРЕМЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ ] МАРКЕТИНГ УСПЕХА ] ЭКОНОМИКА XXI ВЕКА ] УПРАВЛЕНИЕ БИЗНЕСОМ ] НОУ-ХАУ БИЗНЕСА ] БИЗНЕС-КОМАНДА И ЕЕ ЛИДЕР ] КОМПЬЮТЕРЫ В УЧЕБНОМ ПРОЦЕССЕ ] КОМПЬЮТЕРНАЯ ХРОНИКА ] ДЕЛОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ ] БИЗНЕС.ПРИБЫЛЬ.ПРАВО ] БЫСТРАЯ ПРОДАЖА ] РЫНОК.ФИНАНСЫ.КООПЕРАЦИЯ ] СЕКРЕТНЫЕ РЕЦЕПТЫ МИЛЛИОНЕРОВ ] УПРАВЛЕНИЕ ИЗМЕНЕНИЕМ ] АНТОЛОГИЯ МИРОВОЙ ПОЭЗИИ ]


ООО "Интерсоциоинформ"